?

Log in

No account? Create an account
поговорим

alexandr_palkin


МИРОСТРОИТЕЛЬСТВО

Будущее России рождается в каждом из нас


Previous Entry Поделиться Пожаловаться Next Entry
Роберт Д. Каплан (Robert D. Kaplan): Америка должна быть готова к приходу Китайской империи. Часть 1
Для Вас
alexandr_palkin

Америка после окончания Второй мировой войны и до второго десятилетия XXI века была империей во всем, кроме названия, уверен автор. Но на смену ей идет другая империя — Китай. Он представляет собой гораздо более сильную экономику, гораздо более институционализированную политическую систему и более грозного культурного агента XXI века, чем Россия. И США должны это учитывать.


Прежде чем наметить большую стратегию для Соединенных Штатов, нужно научиться понимать мир, в котором существует Америка. Казалось бы, тут нет ничего сложного, однако проклятие Вашингтона — исходить из представлений о том, что в мире, кроме Америки, ничего и нет. Разрабатывать большие схемы и идеи бесполезно, если не осознавать приземленную реальность, в которой существуют насколько континентов, и не постараться вписать эти идеи в модель, основанную не только на собственном историческом опыте Америки, но и на историческом опыте других стран. Поэтому я стремлюсь подойти к пониманию национальной стратегии с точки зрения не Вашингтона, но мира в целом; и не как политолог или ученый, а как журналист, у которого за плечами более тридцати лет опыта работы репортером по всему миру.


Освещая события в странах третьего мира после холодной войны и ее отголосков, которые ощущаются по сей день, я пришел к выводу, что, несмотря на моду на курсы постколониальной истории в университетах, мы все еще живем (если рассуждать практически) в мире империй. Империя в той или иной форме вечна, пусть даже европейские колонии раннего нового времени и нового времени исчезли с лица земли. Таким образом, возникает вопрос: какие реалии нынешнего имперского века влияют на национальную стратегию Соединенных Штатов? Когда эти реалии будут очерчены, нужно постараться понять, какой должна быть ответная большая американская стратегия? Я постараюсь ответить на оба вопроса.


Империя — или ее эквивалент «великая держава» — нуждается в том, чтобы производить впечатление стабильности: это заложенное в головах местных жителей представление о том, что имперская власть никуда не денется, вынуждает их мириться с ее влиянием и господством. Куда бы я ни попал во время холодной войны, повсюду в Африке, на Ближнем Востоке и в Азии американское и советское влияние считалось очень прочным; неоспоримым во веки веков, каким бы самонадеянным и высокомерным оно ни было. Каковы бы ни были факты, представления были такими. А после распада Советского Союза американское влияние некоторое время продолжало восприниматься как вечное. Не питайте иллюзий: Америка после окончания Второй мировой войны и вплоть до второго десятилетия XXI века была империей во всем, кроме названия.


Сегодня это уже не так. Европейские и азиатские союзники теперь, и не без оснований, ставят под сомнение постоянство влияния Америки. Судя по университетским гуманитарным учебным программам, новое поколение американских лидеров больше не учат гордиться прошлым и традициями своей страны. От свободной торговли или ее эквивалента, на котором часто основывались либеральные морские империи, постепенно отказываются. Упадок Государственного департамента, продолжающийся после окончания холодной войны, ослабляет основной инструмент американской мощи. Власть бывает не только экономическая и военная, но и моральная. И я не имею в виду гуманитарную сферу, настолько необходимую, как гуманитарная идея для американского бренда. Здесь я имею в виду нечто более серьезное: весомость нашего слова в сознании союзников. И в этой сфере теперь уже нельзя дать точный прогноз.


Между тем, когда одна из империй приходит в упадок, на смену ей приходит другая.

Проблема, которая перед нами сейчас стоит, — вовсе не Китай, а новая китайская империя. Это империя, которая простирается от земледельческой колыбели этнического ханьского ядра на запад через мусульманский Китай и Центральную Азию до Ирана; и от Южно-Китайского моря, через Индийский океан, вверх по Суэцкому каналу, в восточное Средиземноморье и Адриатическое море. Это империя, основанная на автомобильных и железных дорогах, энергетических трубопроводах и контейнерных портах, которые на суше перекликаются с торговыми путями средневековых династий Тан и Юань средневековья, а по морю — с путями династии Мин позднего средневековья и раннего нового времени. Китай сейчас строит величайший в истории флот и его наземную инфраструктуру, а значит, сердцем этой новой империи будет Индийский океан, глобальная энергетическая трасса, соединяющая нефтегазоносные поля Ближнего Востока с восточноазиатскими городскими агломерациями среднего класса.


Эту новую империю в Индийском океане надо увидеть своими глазами, чтобы поверить. Десять лет назад я потратил несколько лет, посещая строящиеся китайские порты, когда на Западе никто особенно ими не интересовался. Я отправился в порт Гвадар в безжизненной пустыне Белуджистана, — формально это часть Пакистана, но находится недалеко от Персидского залива. Там я увидел современный портовый комплекс, возвышающийся над традиционной деревней. (Китайцы сейчас подумывают о строительстве в соседнем Джавани военно-морской базы, которая позволила бы им наблюдать за Ормузским проливом.) В Хамбантоте, на Шри-Ланке, я наблюдал, как сотни китайских рабочих буквально перемещали береговую линию вглубь материка, а целая армия самосвалов вывозила почву. Пока американские мосты и железные дороги простаивают, наступает звездный час китайских инженеров-строителей. Китай перешел от строительства этих портов к тому, чтобы ими управляли другие, а затем, наконец, и сами китайцы. Все это было частью процесса, который напоминает первые дни существования британских и голландских Ост-Индских компаний в тех же водах.


В газетных сообщениях говорится о том, что некоторые из этих проектов застопорились или погрязли в долгах. Это традиционно капиталистический взгляд. С коммерческой и империалистической точки зрения, эти проекты отлично окупаются. В некотором смысле, деньги всегда остаются в Китае: Народный банк Китая финансирует проект строительства порта в чужой стране, на котором работают китайские государственные служащие, а они, в свою очередь, пользуются услугами китайской логистической компании, и так далее.


География по-прежнему имеет первостепенное значение. А поскольку Индийский океан соединяется с Южно-Китайским морем через Малаккский, Зондский и Ломбокский проливы, господство Китая в Южно-Китайском море имеет решающее значение для Пекина. Китай не является неблагонадежным государством, и военно-морская деятельность Китая в Южно-Китайском море более чем оправдана в свете его геополитической — и имперской — повестки дня. Южно-Китайское море не только открывает Китаю дополнительный выход в Индийский океан, но и еще больше ослабляет Тайвань, и обеспечивает китайскому флоту более широкий выход в Тихий океан.

Южно-Китайское море представляет собой одну географическую границу региона Большого Индийского океана; Ближний Восток и Африканский Рог — другую. Покойный Збигнев Бжезинский (Zbigniew Brzezinski) однажды в разговоре мудро заметил, что сотни миллионов мусульман жаждут не демократии, а достоинства и справедливости, а это не обязательно синоним выборной системы. Арабская весна не имеет отношения к демократии, скорее дело было в кризисе центральной власти. Тот факт, что неэффективные и коррумпированные авторитарные системы были отвергнуты, вовсе не означает, что эти общества и их институты были готовы к парламентским системам: в качестве примеров можно привести Ливию, Йемен и Сирию. Что касается Ирака, то оказалось, что под панцирем тирании скрывается не демократический потенциал, а вакуум анархии. Режимы Марокко, Иордании и Омана обеспечивают стабильность, легитимность и ту меру справедливости и достоинства, о которых говорил Бжезинский, именно потому, что они являются традиционными монархиями, только облаченными в ветхие мундиры демократий. Тунисская демократия все еще хрупка, и чем дальше отъезжаешь от столицы в западные и южные районы страны, в сторону ливийской и алжирской границ, тем более хрупкой она становится.

Это мир, будто созданный специально для китайцев, которые никому не читают мораль о том, какая система правления должна быть у государства, но обеспечивают двигатель экономического развития. Так, глобализация во многом связана с контейнерными перевозками: а этот вид экономической деятельности китайцы освоили в совершенстве. Китайская военная база в Джибути является центром безопасности для целого кольца портов, простирающихся на восток до Гвадара в Пакистане, на юг до Багамойо в Танзании и на северо-запад до Пирея в Греции, которые, в свою очередь, помогают закрепить китайскую торговлю и инвестиции по всему Ближнему Востоку, Восточной Африке и Восточном Средиземноморье. Джибути — это фактически диктатура, Пакистаном на самом деле управляет армия, Танзания становится все более авторитарной, а Греция — слабо институционализированной демократией, которая все больше тяготеет к Китаю. В значительной степени это и есть тот мир, который существует между Европой и Дальним Востоком, в Афроевразии. Китайская империя, не обремененная стремлением к миссионерству, давно распространенным в американской внешней политике, хорошо к нему приспособлена.

Более того, в случае Китая мы имеем дело с уникальным и очень масштабным культурным организмом. Американская внешнеполитическая элита не любит говорить о культуре, поскольку культуру нельзя измерить, а в наш век чрезвычайной индивидуальной чувствительности то, что нельзя выразить количественно или наглядно доказать, может быть опасным. Но без обсуждения культуры и географии нет никакой надежды на то, чтобы понимать внешнюю политику. По сути, культура — не что иное, как совокупность опыта большой группы людей, населяющих один и тот же географический ландшафт в течение сотен или тысяч лет.

Каждый, кто путешествует по Китаю или даже внимательно за ним наблюдает, видит то, что бизнес-сообщество интуитивно понимает лучше, чем политики: причина того, что в Китае практически нет разделения между государственным и частным секторами, заключается не только в том, что это государство — диктатура, но и в том, что у китайцев гораздо больше общих ценностей и целей, чем у американцев. В Китае вы попадаете в систему традиционных нравственных ценностей. В этой системе все сферы национальной деятельности — торговая, информационная, военная, политическая, технологическая, образовательная — дружно устремлены к одним и тем же целям, так что кибератаки, шпионаж, строительство и расширение портов, передвижение военно-морского и рыболовного флота и так далее — все как будто согласовано. И в рамках этой системы конфуцианство по-прежнему придает значение иерархии и авторитету отдельных китайцев в обществе, в то время как американская культура все чаще сводится к демонтажу власти и преклонении перед индивидом. Конфуцианские общества поклоняются старикам; западные общества поклоняются молодежи. Не следует забывать эти строки Солженицына: «…вознесённые дети презирают своих отцов, а подрастая — помыкают и нацией. Веками длились племена с культом старости. А с культом юности не выжило бы ни одно».

Китайцам прививают чувство гордости за свою страну; наши собственные школы и университеты отходят все дальше от этого. И китайцы чрезвычайно трудоспособны, у них маниакальное внимание к деталям. Отдельные личности, безусловно, имеют более конкретные черты, чем массы. Но это не значит, что национальных черт просто не существует. Я летал на внутренних авиалиниях Китая, и это оказалось удобнее и проще, чем я когда-либо мог себе представить, путешествуя по Америке и ее аэропортам. О сверхскоростных китайских поездах нечего и говорить.

Конечно, внутри Китая существует политическая и социальная напряженность всех возможных видов. И брожение в среднем классе, которые мы наблюдаем сегодня в Бразилии и в остальной части Латинской Америки, вполне может быть предвестником событий, которые произойдут Китае в 2020-х годах, подрывая проект «Пояс и путь» и всю китайскую государственную империю в целом. Китайскую экономику с ее высоким уровнем задолженности вполне может ожидать скорее жесткая, чем мягкая, посадка, со всеми вытекающими внутренними потрясениями. У меня есть реальные сомнения в устойчивости китайской политической и экономической модели. Но последнее, на что должны рассчитывать американские политики или стратеги, это то, что мы в чем-то лучше китайцев, или, что еще менее дальновидно, что мы не можем разделить такую же судьбу, как и они.

Мы вступили в затяжное противостояние с Китаем, которое, надеюсь, не перерастет в определенные моменты в насильственное. И оно может стать более опасным именно потому, что Китай может ослабнуть изнутри из-за экономических потрясений, а в результате его лидеры прибегнут к национализму, как единственно возможному варианту. Это будет борьба (или война) посредством внедрения, а не разделения. На протяжении всей истории человечества войны выглядели так: армия из одной местности и армия из другой местности встречаются где-то посередине, чтобы сразиться. Однако в эпоху интернет-технологий мы все работаем в одной и той же операционной среде, так что компьютерные сети могут атаковать друг друга без необходимости столкновения войск и без кровопролития. Попытка России повлиять на нашу политику — пример войны путем внедрения, которая была бы невозможна даже два десятилетия назад. Информационный век расширил возможности войны, а не отнял их у нее. Враг находится на расстоянии одного щелчка мышкой, а не в сотнях миль. А поскольку системы вооружений требуют управления со спутников, космическое пространство теперь является областью военных действий так же, как ею стали океаны, когда португальцы и испанцы начали эпоху великих географических открытий. В каждую эпоху война имеет свои особенности. Война становится все менее физической и все больше — войной умов: чем стремительнее развивается культура, тем лучше она подходит для кибервойны середины XXI века. Если читателю это покажется оскорбительным, вспомните, что будущее лежит в умолчании — в тех вещах, о которых нам неудобно говорить вслух.

В практическом и историческом плане это будет имперская борьба, хотя наши элиты как внутри, так и вне правительства будут против использования этого термина. У китайцев будет преимущество в этом типе конкуренции, поскольку у них есть давние традиции создания империи, в отличие от нас, и они этого не стыдятся. Они открыто обращаются к своим прежним династиям и империям, чтобы оправдать то, что они делают; тогда как наши элиты все меньше и меньше могут апеллировать к нашему прошлому. Экспансию на запад теперь все чаще представляют не как героическую сагу, которую рассказывали американские историки середины двадцатого века, а как историю о геноциде коренного населения, и больше ничего, — а ведь если бы мы не покорили запад, у нас никогда не было бы геополитического и экономического потенциала для победы в Первой мировой войне, Второй мировой войне и холодной войне.

Более того, китайцы показали способность быстро адаптироваться, а это ключ к дарвиновской эволюции: пример тому — постоянные изменения, которые они вносят в модель «Пояса и пути».

Вдобавок у китайцев более способное руководство, чем у нас.

Безусловно, наши президенты после холодной войны значительно уступают президентам времен холодной войны в вопросах стратегического мышления о внешней политике. Билл Клинтон не слишком серьезно относился к внешней политике, особенно в начале своего срока; при Джордже Буше она была в значительной степени провальной; Бараку Обаме, кажется, слишком часто приходилось извиняться за американскую власть; а Дональд Трамп, откровенно говоря, вообще не годится для такой высокой должности. Сравните их с Трумэном, Эйзенхауэром, Кеннеди, Никсоном, Рейганом и Бушем-старшим. Сравните и наших президентов после холодной войны с китайским лидером Си Цзиньпином. Си — инженер по образованию, он дисциплинирован, мыслит стратегически, не стесняется продемонстрировать силу, у него есть опыт жизни в провинции, и — возможно, самое главное — он человек, не понаслышке знающий, что такое трагедия, ведь его семья стала жертвой Великой пролетарской культурной революции Мао Цзэдуна. Это «человек добродетели» в классическом макиавеллиевском смысле. Можно пойти дальше и сказать, что кризис наступил не только в американском правительстве, но и среди западных лидеров в целом. По-настоящему грозных, динамичных лидеров, какими бы ни были их моральные ценности, с большей вероятностью можно найти за пределами США и Европы. Взгляните, помимо Си, на японского Синдзо Абэ, индийского Нарендру Моди, российского Владимира Путина и израильского Биньямина Нетаньяху. Все они овладели искусством власти; они постоянно готовы рисковать, и они занимают свой пост не только из-за личных амбиций, но и потому, что на самом деле хотят добиться определенных целей.

Таким образом, Можно пойти дальше и сказать, что кризис наступил не только в американском правительстве, но и среди западных лидеров в целом.Мы действительно вступили в эпоху двухполярного противоборства Китая и Америки. Но у этого противоборства двух полюсов есть одна крайне неприятная деталь: Россия, которая может нанести косвенный ущерб США. И все же, хотя нашим СМИ русские кажутся типичными злодеями, китайцы гораздо менее прозрачны и очень практичны, так что наши средства массовой информации пока еще неверно оценивают масштаб нашей конкуренции с Китаем.

И в самом деле, неуязвимость Соединенных Штатов, которая ощущалась в конце холодной войны, и стремительная глобализация ушли в прошлое. Изначально глобализация после холодной войны означала уподобление всего мира Западу наряду с установлением западной системы управления и так называемым «однополярным моментом» для Америки. Теперь, когда этот момент прошел, и в развивающихся странах растет средний класс, — пока всевозможные версии авторитаризма конкурируют с демократией, — глобализация становится мультикультурной, ведь Восток занимает равную Западу позицию, особенно с учетом демографических трендов. Ошибка США в этой конкуренции заключается в продвижении демократии как таковой. Вместо этого им следовало бы продвигать гражданское общество, неважно, каким будет режим — демократией или просвещенным авторитаризмом. (Взгляните на постепенно становящиеся все более либеральными, но все еще авторитарные монархии Марокко, Иордании и Омана. Можно привести подобные примеры и за пределами Ближнего Востока.) Гибридные режимы просвещенного авторитаризма на протяжении всей истории были гораздо более распространены, чем демократия. Более того, на собственном опыте я убедился, что люди в Африке и на Ближнем Востоке в первую очередь беспокоятся о соблюдении элементарных законов и о своей физической и экономической безопасности, а не о политических свободах. Как писал покойный либеральный философ Исайя Берлин (Isaiah Berlin): «Людей, живущих в условиях отсутствия тепла, крова, пропитания и хоть какой-то безопасности, вряд ли может беспокоить свобода вступления в договор или свобода прессы».


Продолжение в Части 2      Иносми

Метки: ,