alexandr_palkin (alexandr_palkin) wrote,
alexandr_palkin
alexandr_palkin

Categories:

В фармакологии появилась новая профессия: моделер, тот, кто разрабатывает математические модели

Оригинал взят у  alev_biz в Лекарства по расчету




В фармакологии появилась новая профессия: моделер, тот, кто разрабатывает математические модели. Только так порой можно оценить огромные массивы данных, имеющихся в распоряжении современных разработчиков лекарств.

Лекарства по расчету

Российские специалисты в области математического моделирования сегодня востребованы в мире. На них делают ставку в исследовательских отделах мировых фармацевтических компаний. Однако иногда для того, чтобы получить билет в этот интересный мир, нужно остаться в России. Об этом мне рассказал директор исследовательской компании M&S Decisions Кирилл Песков.










— Кирилл, складывается впечатление, что русские математики стали брендом в мировой фарме. Ими интересуются, их охотно нанимают на работу…

— В международных фармацевтических компаниях в Европе и США достаточно много русских. В том, что в России всегда была хорошая математическая школа, никого убеждать не надо. А спрос на специалистов по математическому моделированию — моделеров, как мы себя называем, — намного превышает предложение. С нашей специализацией и навыками найти работу на Западе не проблема.

— Но вы не уехали, а создали группу в России. Почему?

— Сейчас я понимаю, что так у нас гораздо больше возможностей. На Западе пришлось бы встраиваться в иерархию большой компании — стать ее винтиком. К тому же, никто не позволил бы нам организовать свою научную группу. Но тогда это случилось во многом благодаря стечению обстоятельств. Один из идеологов использования математических методов в фармакологии — Дональд Стански. Большую часть своей карьеры он провел в Стэнфорде и заведовал кафедрой клинической фармакологии, где фармакометрика стартовала еще в 70-е. После этого он несколько лет работал в FDA. Затем пришел в компанию Novartis и создал в ней департамент математического моделирования — один из лучших в отрасли. Дон, конечно, тоже знал, что в России есть хорошие математики. Поэтому на конференциях всегда приглядывался к российским специалистам. Так он познакомился с нашей группой. Это было в 2009 году.

— Это была группа математиков?

— Нет, в основе были биофизики, мы базировались в МГУ. Мой тогдашний шеф Олег Демин окончил биофак МГУ на кафедре биофизики, как и я. Мы занимались фундаментальными исследованиями. Например, моя кандидатская посвящена исследованию метаболизма кишечной палочки Escherichia coli. Одновременно мы выполняли работы по контракту. Начинали с биотехнологии. Там большой спектр задач для моделирования — например, оптимизация штаммов продуцентов. Нужно построить математическую модель метаболизма бактерии, которая используется в биотехнологических процессах, и рассчитать условия, при которых этот штамм обладал бы максимальным выходом продукта.

— Вы работали с российскими компаниями?

— Нет, в от момент в основном с биотехнологами из Англии и Японии. В России совсем другой рынок. У него свои бизнес-цели, и серьезная наука пока в них не вписывается. В западных компаниях математические методы применяют уже пару десятилетий. Сейчас это стало стандартом. FDA, американское Управление по пищевым продуктам и лекарствам, и EMA, Европейское агентство по лекарственным средствам, требуют при регистрации препаратов анализа данных по фармакокинетике и фармакодинамике с помощью математического моделирования. Наверное, мы выглядели достаточно конкурентоспособными, потому что Дон Стански захотел, чтобы мы делали что-то аналогичное для Novartis. Нас взяли бы на контракт, но в тот момент в компании запустили программу корпоративных инвестиций в России. Так в Novartis появилась российская группа математического моделирования, в которой мы проработали 4 года. Это была большая школа. Главное — мы увидели, в каких моментах разработки лекарств можем себя применить. Однажды мы даже поддержали подачу препарата на регистрацию в России, почти как это делается в FDA. Правда, чиновники Минздрава…

— Не восприняли ваши методы?

— Честно говоря, мы даже не поняли, восприняли или нет. Диалог не состоялся. Проблема заключалась в том, что в третьей фазе исследований тройной комбинации препаратов не было российских пациентов. При этом было большое количество данных о том, как все эти препараты ведут себя у российских пациентов в двойных комбинациях. Мы разработали статистическую модель и показали: нет никаких предпосылок считать, что у российских пациентов тройная комбинация препаратов будет вести себя по-другому. Наш отчет о моделировании в Минздраве приняли, но он пролежал там ровно год, и на выходе мы все равно получили лаконичный ответ: у вас нет российских пациентов в третьей фазе. Непонятно было, читали ли его вообще. Я вспоминаю похожую историю Дона Стански, когда у FDA возникли вопросы к Novartis по поводу препарата против рассеянного склероза. Компания провела третью фазу исследований с двумя разными дозировками, обе показали приблизительно одинаковый результат по эффективности. В FDA задали вопрос: если вы вышли на плато эффективности, может, стоит протестировать дозу еще меньше? И предложили провести третью фазу испытаний еще раз. Но в FDA существует возможность научного диалога с экспертами. С помощью математической модели удалось убедить FDA, что доза выбрана оптимально. К чему я это говорю? Минздрав не должен быть закрытым. Необходимо идти на диалог с экспертами. Кстати, FDA неплохо зарабатывает на консультировании фармы, позволяя своим ученым получать конкурентную зарплату. Это делается абсолютно открыто, в регламентированной форме. Компания приходит со своими научными вопросами. Она получает на них квалифицированный ответ — взгляд из FDA. Это прозрачно. У многих российских медицинских стартапов уровень знаний по клинической разработке препаратов подчас нулевой. Уж, наверное, этим людям эксперты из Минздрава могли бы рассказать, что и как делать.

— Почему вы ушли из Novartis?

— В компании началась реорганизация. Но и мы почувствовали, что созрели, чтобы начать работать самостоятельно. Мы ни дня не были без работы — я уволился из Novartis и на следующий день мы подписали контракт с компанией AstraZeneсa.

— В AstraZeneсa вы работать не пошли?

— Вакансии были, но на Западе. Большая часть нашей группы не хотела уезжать. Это был ключевой момент: мы хотели остаться в России и хотели работать вместе. Мы осознавали, что как у группы у нас значительно больше возможностей в России, чем на Западе. Мы организовали независимую компанию, которая занимается консалтингом в области математического моделирования.

— Вы искали инвесторов для организации стартапа?

— Нет, ведь нам не нужно больших инвестиций. Работа моделера в основном в его голове. Ему нужен только ноутбук и доступ к научным публикациям. Мы резиденты Сколково, и это дает нам по крайней мере неплохую налоговую базу и экспертную поддержку.

— У вас контракт с AstraZeneсa. А с другими компаниями работаете?

— Пока нет, но планируем. За эти полтора года нам нужно было создать определенный задел, добиться результатов в AstraZeneсa, чтобы было что предъявить. Наш ключевой проект связан с разработкой иммуноонкологических препаратов. В них используется принципиально новый механизм: идет воздействие не на опухолевые клетки, а на иммунную систему организма. Но есть потенциал и для комбинирования: например, можно одновременно воздействовать и на опухолевые клетки, подключить радиотерапию. К тому же, все пациенты разные и опухоли разные. Количество вариантов взаимодействий так велико, что просто перебрать их не получится. Мы придумываем, как приоритизировать эти комбинации, находить для каждой нишу в сложной системе.

— Кто составляет ядро вашей команды?

— В МГУ мы начинали с Юрием Косинским — он учился на кафедре биофизики во втором меде. Потом к нам присоединились физики по образованию Кирилл Жуденков и Борис Шульгин. Сейчас в нашей группе 15 человек — большинство из МГУ с самых разных факультетов. Например, Виктор Соколовокончил факультет биоинформатики и биоинженерии, а Дмитрий Онищенко — мехмат. Кстати, Дима перешел к нам из Parexel — эта глобальная компания, которая занимается клиническими исследованиями, имеет в России серьезный штат биостатистиков.

— Как будете развиваться дальше?

— Мы хотим работать с разными компаниями. Это залог стабильности и возможность работать с интересными научными задачами. Наше расположение в России дает нам преимущества — по сути мы можем демпинговать на мировом рынке, предлагая очень демократичную по западным меркам стоимость наших услуг.

— В России у вас есть конкуренты?

— Пожалуй, нет. Есть группа Олега Демина в МГУ, из которой мы все когда-то вышли. Но у них более узкий спектр задач, и мы ни разу не пересекались с ними, хотя они тоже работают с западными компаниями. Российской фарме пока наша работа не особо нужна. Они не регистрируют свои оригинальные препараты в FDA и ЕMА.

— А в других областях есть похожие российские научные стартапы?

— На ум приходит Datadvance. Их история в чем-то похожа на нашу. Ядро команды пришло из Института проблем передачи информации РАН. В свое время они нашли контакты с глобальными компаниями, в том числе с AirBus. Сейчас они работают с большим количеством разных клиентов. Они раньше начали, и мы посматриваем на них.

— Для развития не менее важна и научная среда…

— Во-первых, в России есть сильные лаборатории. Их немного, но они есть. Есть адекватные, активные люди — и в медицинском сообществе, и среди биологов. Про российские IT я уже не говорю — они вполне на мировом уровне. В Институте вычислительной математики РАН есть очень сильная лаборатория Геннадия Бочарова. Они занимаются математическим моделированием в иммунологии. Мы тесно общаемся, организуем совместные семинары. Кроме того, в России существует большое количество биоинформатических стартапов. Есть ученые, которые занимаются дизайном лекарственных соединений, например, группа Владимира Цветкова из НИИ гриппа. Конечно, это узкая ниша, и денег в ней немного, но она тоже востребована в фарме и там тоже ценится научная экспертиза. В общем, среда для развития есть. Но при этом многим придется себя менять. Привычный подход некоторых завлабов — получить деньги и потратить их не на исследования — тут не работает. Никто не будет платить за красивые глаза. Нужно развивать компетенции, находить единомышленников, учиться у Запада. Если мы хотим конкурировать, то должны перенимать у них лучшее, соединяя это с российским опытом. У нас в стране по-прежнему дают хорошее образование. Молодые ребята, которые сегодня приходят к нам из МГУ, МФТИ, медицинских вузов часто лучше образованы, чем я был в их годы. На Западе создать такую научную группу за короткое время было бы просто невозможно. Человеческий потенциал — наше огромное преимущество, надо им пользоваться и инвестировать в людей.

Нужна ли наука нынешней российской фарме?


Мнения разделились. Представители руководства фармацевтических компаний уверяют, что нужна. «Есть производители, которым интересна наука. У нас в Санкт-Петербургской химико-фармацевтической академии даже своя кафедра есть», — говорит заместитель генерального директора по работе с органами государственной власти компании Biocad Алексей Торгов. «В самом общем виде — для улучшения продуктового портфеля. А детали у каждой компании свои», — добавляет заместитель генерального директора по развитию компании Stada CIS Иван Глушков. «Портфель, технология, экология, психология (применительно к управлению персоналом и потребителем) — сфер всегда больше, чем ресурсов на их освоение», — объясняет исполнительный директор компании «Полисан» Евгений Кардаш.

А вот ученые и врачи в этом не уверены. «Вероятно, ответ «для подготовки квалифицированных кадров». В качестве генератора идей — сомнительно. Невыгодно», — считает младший научный сотрудник НИИ физико-химической биологии имени А.Н. Белозерского МГУ Василий Попков. «Смотря что называть фармой: настоящей — нужна, как воздух. А российской — которая в основном упаковкой занимается — зачем наука», — разводит руками кардиолог Алексей Эрлих. «С учётом того, что ни одна российская фармфирма не в состоянии получить сертификат GMP ни на что, кроме последнего цикла, а именно упаковки своего препарата, наука — это последнее, о чем я бы думала», — уверяет специалист по клиническим исследованиям. «Мы отстаем на все те же 20-25 лет, что и раньше. В том числе и в науке. Точнее, не в самой науке, а в ее способности успешно вписаться в жизненный цикл лекарства, — заключает руководитель службы качества компании «Фарм-Синтез» Олег Спицкий. — По моим наблюдениям, она только начинает делать шаги в этом направлении. Не говоря уже о применении концепции Quality by Design и надлежащего трансфера технологии. Увы!»


Автор: Алла Астахова



Ссылка на источник





Tags: Фармакология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments